30 ноября 1830 года

Вид на село Большое Болдино. Ноябрь 2020 года

Вид на село Большое Болдино. Ноябрь 2020 года 

Отъезд из Болдина

27 или 28 ноября Пушкин, наконец, получает из Нижнего Новгорода свидетельство на проезд до Москвы. Он выезжает из Болдина 29 ноября.

Но по дороге у него ломается карета, он останавливается на почтовой перекладной станции в подмосковной деревне Платава. И там его задерживает карантинная служба. О своих новых злоключениях Пушкин пишет невесте:

Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ
Около (не позднее) 1 декабря 1830 г. Из Платавы в Москву
<Переводс французского>

Вот еще один документ — извольте перевернуть страницу.

Я задержан в карантине в Платаве: меня не пропускают, потому что я еду на перекладной; ибо карета моя сломалась. Умоляю вас сообщить о моем печальном положении князю Дмитрию Голицыну — и просить его употребить все свое влияние для разрешения мне въезда в Москву. От всего сердца приветствую вас, также маменьку и все ваше семейство. На днях я написал вам немного резкое письмо, — но это потому, что я потерял голову. Простите мне его, ибо я раскаиваюсь. Я в 75 верстах от вас, и бог знает, увижу ли я вас через 75 дней.

Р.S. Или же пришлите мне карету или коляску в Платавский карантин на мое имя.>

 

https://yadi.sk/i/ip7G7TdtE5nm1w

Вид на село Большое Болдино. Ноябрь 2020 года 

 

На следующий день Пушкин отправляет еще одно письмо, где вновь рассказывает о своих попытках вырваться из Болдина и вновь оправдывается по поводу визита к княгине Голициной:

Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ
2 декабря 1830 г. Из Платавы в Москву
<Перевод с французского>

Бесполезно высылать за мной коляску, меня плохо осведомили. Я в карантине с перспективой оставаться в плену две недели — после чего надеюсь быть у ваших ног.

Напишите мне, умоляю вас, в Платавский карантин. Я боюсь, что рассердил вас. Вы бы простили меня, если бы знали все неприятности, которые мне пришлось испытать из-за этой эпидемии. В ту минуту, когда я хотел выехать, в начале октября, меня назначают окружным надзирателем, — должность, которую я обязательно принял бы, если бы не узнал в то же время, что холера в Москве. Мне стоило великих трудов избавиться от этого назначения. Затем приходит известие, что Москва оцеплена и въезд в нее запрещен. Затем следуют мои несчастные попытки вырваться, затем — известие, что вы не уезжали из Москвы — наконец ваше последнее письмо, повергшее меня в отчаяние. Как у вас хватило духу написать его? Как могли вы подумать, что я застрял в Нижнем из-за этой проклятой княгини Голицыной? Знаете ли вы эту кн. Голицыну? Она одна толста так, как все ваше семейство вместе взятое, включая и меня. Право же, я готов снова наговорить резкостей. Но вот я наконец в карантине и в эту минуту ничего лучшего не желаю. Вот до чего мы дожили — что
рады, когда нас на две недели посодят под арест в грязной избе к ткачу, на хлеб да на воду! —

Нижний больше не оцеплен — во Владимире карантины были сняты накануне моего отъезда. Это не помешало тому, что меня задержали в Севаслейке, так как губернатор не позаботился дать знать смотрителю о снятии карантина. Если бы вы могли себе представить хотя бы четвертую часть беспорядков, которые произвели эти карантины, — вы не могли бы понять, как можно через них прорваться. Прощайте. Мой почтительный поклон маменьке. Приветствую от всего сердца ваших сестер и Сергея.

Платава. 2 декабря>

Но все же, несмотря на все препятствия, 5 декабря Пушкин возвращается в Москву. Через несколько дней он пишет письмо другу и издателю Петру Плетневу. В этом письме поэт подводит итог беспримерных творческих результатов болдинской осени:

П. А. ПЛЕТНЕВУ
9 декабря 1830 г. Из Москвы в Петербург

Милый! я в Москве с 5 декабря. Нашел тещу озлобленную на меня и насилу с нею сладил, но слава богу — сладил. Насилу прорвался я и сквозь карантины — два раза выезжал из Болдина и возвращался. Но слава богу, сладил и тут. Пришли мне денег сколько можно более. Здесь ломбард закрыт, и я на мели.Что «Годунов»? Скажу тебе (за тайну), что я в Болдине писал, как давно уже не писал. Вот что я привез сюда: 2последниеглавы «Онегина», 8-ю и 9-ю, совсем готовые в печать.Повесть, писанную октавами (стихов 400),которую выдадим Anonyme. Несколько драматических сцен, или маленьких трагедий, именно: «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы» и«Дон Жуан». Сверх того, написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо? Еще не всё (весьма секретное)1). Написал я прозою5 повестей, от которых Баратынский ржет и бьется — и которые напечатаем также Anonyme. Под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает. Итак русская словесность головою выдана Булгарину и Гречу! жаль — но чего смотрел и Дельвиг? охота ему было печатать конфектныйбилетец этого несносного Лавинья. Но все же Дельвиг должен оправдаться перед государем. Он может доказать, что никогда в его «Газете» не было и тени не только мятежности, но и недоброжелательства к правительству. Поговори с ним об этом. А то шпионы-литераторы заедят его как барана, а не как барона. Прости, душа, здоров будь — это главное.

9 декабря.